Даниэль Льюисон
Аватар
Связь с игроком
Связь:

Дата рождения:
8 февраля 1990 года
Раса:
Человек
Звероформа:
-
Образ:
-
Статус:
Студент ф-та Истории Магии
Специальность:
Исследователь параллельных миров

Учебные баллы
0
Всего баллов
0
РПГ баллы
19
Финансы
0 с

Внешность:

Хоть Даниэль и не обладает той особенной, специфической внешностью, какой одарил своего Шляпника Льюис Кэррол, или даже тот же Тим Бёртон, но всё же и в нём, пускай даже самую малость, есть что-то такое необычное и нечто чуточку не от мира сего.
Его волосы русые, но совсем чуть-чуть отливают медной рыжиной, когда на них падает солнечный свет. Немного вьющиеся и пребывающие в почти постоянном беспорядке, они не повинуются расчёске и ложатся всегда так, как им того захочется. И как бы Шляпник ни пытался их расчесать, или уложить, уже буквально через несколько мгновений они проявляют свой буйный нрав, и вновь его причёска становится похожа на ту, которую обычно мы можем лицезреть у только-только проснувшихся и подскочивших с кровати людей. Единственное, что он может с ними сделать – лишь ненадолго зачесать назад. Но только ненадолго.
Ростом Даниэль обладает средним для мужчин его возраста - 180 сантиметров, не больше и не меньше. 
Его лицо, с высокими чётко выраженными скулами, выписанное будто одной сплошной штрих линией с чуть острыми чертами, сплошь усеяно веснушками, которые с далекого расстояния не так уж и заметны, но если подойти ближе и приглядеться – их увидишь довольно легко и ясно.
Но не это, на самом деле, в первую очередь привлекает взгляд.
Первое, что приковывает к себе внимание – это глаза Шляпника. Зелёные и удивительно светлые. Как у ребёнка, его глаза почти всегда распахнуты широко, и глядят они на мир вокруг прямо и открыто. В них никогда не увидишь ни фальши, ни лукавства, потому что Даниэль и врать-то толком не умеет. Только искренность, если взгляд у Шляпника при этом ясен и осознан, конечно.
А если он подёрнут дымкой задумчивости, в глубине зрачков, окаймлённых светлой зеленью, не сможешь разглядеть ничего кроме снов и позабытого счастья.
Но такой взгляд не так уж и часто увидишь у Шляпника.
В стиле одежды Даниэль на каком-то интуитивном уровне придерживается английской моды, господствовавшей на Туманном Альбионе в двадцатом веке. В рубашках, жилетах, пиджаках и брюках он чувствует себя очень даже комфортно, и чаще всего ходит именно в них. Из цветов он предпочитает больше носить охру, и другие тёплые оттенки, к ней близкие.
Но нельзя также не упомянуть, что ему очень даже импонируют и холодные цвета в одежде. То же его любимое пальто, в котором Шляпник ходит почти постоянно, не меняя ни на какое другое, имеет тёмно-лазурный оттенок, в который он влюбился почти с первого взгляда.
Странно, да? По внешнему облику Даниэля совершенно не скажешь, что он обладает даром шаманизма. Он ведь на шамана по сути не похож совершенно, но, тем не менее, им является. Ну, что уж теперь поделать, что есть - то есть. 

Характер:

Мечтатель, чудак и фантазёр – вот те слова, которыми в точности можно описать Шляпника, с его-то по-детски непосредственным, но при этом удивительно противоречивым характером. У него улыбка всегда светлая и тёплая, как будто его устами улыбается солнце, но при этом глаза, даже несмотря на всю свою открытость, таят какую-то потаённую, только им одну известную печаль.
Шляпник не из тех людей, кто будет охотно делиться своими горестями с другими. Счастьем и радостью – пожалуйста, на здоровье. Но вот только боль и печаль Даниэль привык разделять лишь с самим собой.
Когда Шляпник счастлив - он улыбается. Когда Шляпнику плохо – он улыбается ещё шире. Никто не должен видеть, что на самом деле творится в его душе. Он не считает нужным нагружать других своими проблемами.
Сам справится.
До этого же справлялся…
У Шляпника настроение очень переменчивое из-за влияния стихии Воздуха. Как чаша весов, от малейшего неосторожного прикосновения, она может качнуться то в сторону безудержного вдохновлённого счастья, то почти тут же обратиться в сторону глубокого несчастья. Может, так на Даниэля влияет ещё и его дар эмпатии.
В любом случае, из-за него же Шляпник начал недолюбливать места с большим скоплением людей. Он сторонится общества, уходит туда, где мала вероятность встречи с каким-либо живым существом, способным испытывать жуткие по своей силе эмоции, которые выматывают Даниэля почти до полного морального изнеможения. Он любит природу, любит тихие места, просто любит быть… один.
Шляпник вообще по своей сути одиночка. Он вполне комфортно чувствует себя наедине с собой и своими мыслями. Большую часть времени, по крайней мере. Но иногда, особенно по ночам, особенно, когда о себе дают знать голоса, его накрывает беспросветная чёрная тоска. 
Правда, он не понимает, от чего. Даниэль всеми силами пытается уверить себя, что ему никто не нужен. Ведь он сам никому не нужен…
И вот так он качается то туда, то сюда, подобно маятнику метронома. То взлетая ввысь на крыльях радостного вдохновения, то разбиваясь о камни сомнений и внутренних противоречий.
Как уже было сказано выше, он почти никогда не рассказывает никому о своих проблемах, не желая никого огорчать. Ему больше нравится радовать и дарить улыбки. Он готов дурачиться и вытворять безумные вещи, если это кого-то сможет осчастливить.
Хотя, он сам получает от этого дикое удовольствие!
Ему нравится быть чудаком. Ловить молнию на летучего змея, собирать звёзды с неба и складывать их в банку, чтобы потом они светили ночью, вместе со светлячками и феями, порхающими вокруг. Он видит чудо там, где другие не видят, любит танцевать под дождём, пока другие стремительно прячутся от него под зонтиками и крышами домов. Он любит чувствовать ветер, свободу от рамок, ограничений и оков.
Поэтому Шляпник целыми днями бродит и бродит где-то…
Где?
Он под вечер и сам уже не может вспомнить, где именно. Может, опять по сказкам бродил, ступая по тонкой грани, между реальностью и вымыслом. А может и вправду гулял по обычному лесу. У него очень богатое воображение, и если Шляпник захочет, он даже простую уборку превратит в целое приключение.
Он живёт так, как хочет сам жить, в своём особенном жизненном ритме. Никогда нельзя предугадать, в какой именно момент времени его неторопливая расслабленная медлительность сменится резким и стремительным, как поток неудержимой реки, движением. Вот он может спокойно сидеть на месте, а затем неожиданно подскочить и начать наматывать круги по комнате, будто его на какие-то мгновения захватывают бесы. Но Шляпнику вообще жизненно необходимо постоянно находиться в движении – он не может без этого. Так же, как и не может без своих фантазий и без мечты.
Да и без них, это же ведь уже не будет Шляпник… верно? 
 


Магические способности:
Пространственная магия – Мастер 1 + способность открывать порталы в другие миры благодаря полученному во время путешествий артефакту с сильной пространственной магией. Без артефакта такое провернуть Шляпник не может.
Шаманизм - ПМ 2
Магия первоначал: Свет - ПМ 1
Магия стихий: Воздух - ПМ 2
Эмпатия – ПМ 1
 
Физические показатели:

Наученный опытом длительных путешествий, проходивших в порой не самой удобоваримой для человека местности с крутыми горами или дремучими лесами, Шляпник обладает довольно серьёзной выносливостью, позволяющей ему с лёгкостью проходить большие расстояния. Он редко устаёт и способен совершать какие-либо действия в течение довольно долгого времени, почти не делая перерывов. Также умеет отлично бегать, не только от проблем, но и за ними (в редких случаях, но такое бывает, если Шляпника вдруг переклинивает). В целом, это худощавый молодой человек, не шибко сильный, но и не сказать что слабый, обладающий хорошим иммунитетом, благодаря которому болезни валят его нечасто.

Артефакты:

Личных вещей у Шляпника не так уж и много, и все они собраны в средних размеров чемоданике, с потёртой обивкой и медными застёжками…
На самом деле, всё неправда – вещей, полученных им во время приключений в мирах Вселенной, так много, что даже диву даёшься, где Даниэль находит место для хранения всех этих богатств. А хранит он их, что удивительно, всё в том же чемодане, который внутри выглядит намного больше, чем снаружи. Там находится пространственный карман, где Даниэль устроил себе целое убежище, больше похожее на сувенирную лавку. Причём, захламлённую и не имеющую никакой структуры. Там для растений горшками являются башмаки, в чайнике вместо чая живёт паучье семейство, которое Шляпник рьяно охраняет от всяких там людишек, а вон в той тумбочке даже можно отыскать вход в Нарнию (шутка, конечно, хотя…). 

Но из всего этого бардака мы выделим только одну вещь, которую Даниэль больше предпочитает носить не в чемодане, а во внутреннем кармане пиджака – небольшой камешек, легко помещающийся в ладони, имеющий оттенок безоблачного голубого неба и свойство светиться в темноте.

Пространственный камень, полученный Шляпником во время одного из его путешествий – вещь, которая позволила ему странствовать в одиночку и много раз помогавшая открывать порталы в другие, незащищённые магией, естественно, миры. Этот камешек очень ценен для Даниэля, поэтому он носит его поближе к телу, и иногда, во время стрессов, крутит его в руках, чтобы успокоиться. 


Биография:
Довольно многие люди в своей жизни слышали такую занимательную фразу-призыв, как «Живи настоящим». Лови момент, кайфуй, пока есть возможность - так любят говорить те, кто как в поле ветер – беспечны, свободны, и независимы.
Но каково это на самом деле – в буквальном смысле жить одним лишь настоящим? Не оглядываясь в прошлое, не заглядывая в будущее и проживая каждый новый день с пугающе стойким чувством, будто он в твоей жизни - последний. И уже завтра тебя настигнет страшное Забвение, которое (пока что) следует за тобой по пятам, как оголодавший старый волк, терпеливо дожидаясь подходящего момента для того, чтобы атаковать.
Он не знает точно, сколько лет уже так живёт. Год, два, три, десять - понятие времени для него стёрлось вместе со всеми его воспоминаниями о том, кем он был, зачем жил и по какой причине ему нужно продолжать дышать и двигаться дальше. Абсолютная и пустая беззвечность в его памяти изглодала разум, лишив всякой опоры: он даже не смог толком вспомнить, как его звали. Лишь пришло однажды ему на ум одно единственное имя, смутное и неуверенное, как стихший отголосок чьего-то крика, который прозвучал так далеко и так тихо, что даже понять невозможно, было ли это реальностью, или лишь выдумкой богатого воображения.

«Даниэль».

Но он всё ещё не может сказать с точностью, его ли это имя, или нет.
Фамилия и вовсе так и осталась для него загадкой за семью печатями. Как и возраст, как и расовая принадлежность, как и то, кем была его семья, и была ли у него семья вообще.
Но может, то и к лучшему? Есть вещи, которые лучше навсегда оставить забытыми. Ведь если начать расковыривать старые раны, можно случайно занести инфекцию.
Но… если сделать это незаметно. Лишь немного приоткрыть завесу тайны. Может, тогда мы сможем сохранить целой его итак изрядно настрадавшуюся душу.

***
Всё началось с темноты. Самым первым, и самым ярким воспоминанием маленького Даниэля Льюисона была темнота и четыре стены, запершие его тельце в крохотный гроб, в котором от недостатка кислорода кружилась голова и приходилось судорожно хватать ртом воздух, лишь бы только не задохнуться в этой страшной и душной тесноте. В закрытом пространстве не было окон, и даже махонькой щелочки, сквозь которую мог бы пробраться свет, а вместе с ним и спасительный свежий воздух – лишь небольшая дверь, да и та закрытая на ключ с другой стороны. 
Испуганный Даниэль плакал – ему было всего лишь четыре, когда мама впервые заперла его в этой тёмной и страшной кладовке, где кроме него и сгустившихся в беспроглядный мрак теней не было больше никого. Он рыдал и кричал, долго-долго, умоляя маму выпустить его отсюда, на волю, и обещая, что больше никогда не будет спрашивать о том, почему у них нет папы.
«Мама, мама, выпусти меня, выпусти, пожалуйста!» Он сорвал голос до болезненного хрипа и продолжал плакать, до тех пор, пока глаза не заболели от опухлости безутешных рыданий, а в его груди не осталось ни единой слезинки, которую можно было бы выплакать. 
Но дверь так и продолжила оставаться неприступной.
И маленькому, перепуганному почти до смерти четырёхлетнему мальчику, лишь только предстояло провести в этом месте почти несколько лет своей печальной и незавидной жизни.

***
Даниэль любил маму. Искренне и чисто, так, как может любить только ребёнок женщину, подарившую ему жизнь. Он любил её, и делал всё, чтобы его мамочке было хорошо.
Она много работала, и приходила домой очень поздно. Даниэль всегда с нетерпением ждал, когда в замочной скважине со скрипом повернётся ключ, и дверь откроется, явив стоящую на пороге мамочку. Почти тут же он подрывался с дивана и бежал к ней, чтобы помочь снять изношенное пальто и забрать сумку, в которой иногда отыскивались только-только купленные женщиной продукты. Ничего изысканного – хлеб, молоко, яйца, да Даниэль и не просил тех вкусностей, которые обычно клянчили капризные дети у своих матерей.
Потому что знал: заикнётся о чём-нибудь вкусном, вроде шоколадки или пирожных, в лучшем случае его проигнорируют. В худшем – залепят болезненную и обидную до слёз пощёчину. Ни тот, ни другой вариант Даниэля не устраивал, поэтому он только улыбался своей матери, а про себя вздрагивал болезненно каждый раз, когда она устремляла свой взгляд на его лицо.
Он ещё мог смириться с тем, что учителя смотрят сквозь него. Мог смириться с показным равнодушием одноклассников, не желающих иметь ничего общего с «чудиком» наподобие него. Мог смириться с тем, что взрослые прохожие проходят мимо маленького мальчика, игнорируя его и не замечая.
…но когда такую же пугающую и холодную пустоту он видел в глазах собственной матери, сам собой к горлу подкатывал комок еле сдерживаемых слёз.
Мама… она смотрела на него, но при этом никогда его не видела. Будто для неё Даниэль не существовал вовсе.
Пускай так. Пускай.
Это безразличие лучше, намного лучше, чем ненависть, которая порой вспыхивает в глазах матери, как лужа керосина от брошенной в неё спички – также легко и быстро. 
Любая мелочь. Любая провинность.
Разбитая чашка, пропущенная в доме соринка, недожаренная рыба, плохо выученный школьный урок, просто неосторожное слово.
А его уже бьют наотмашь ремнём, с каждым ударом чеканя жестокое «Отродье! И это вся твоя благодарность за то, что я позволила тебе появиться на этот свет и не умереть?! Так ты меня благодаришь за мою доброту!?»
Его били, оставляя ярко-красные полосы на нежной детской коже. Порой кровоточащие, если ремень о хрупкое тельце ударялся железной пряжкой.
А затем выволакивали прочь с кухни и бросали в тесную кладовку, запирая в темноте, лишая еды, воды и света, оставляя в полном одиночестве заливаться слезами и плакать.
Даниэль не понимал, искренне не понимал, что он делает не так, и почему каждый раз все его старания порадовать разбиваются об очередную вспышку ярости его матери.
…всё просто.
Даниэлю всего лишь не повезло внешностью полностью пойти в своего отца. Те же русые волосы, зелёные глаза, и особенно эти чёртовы, рассыпанные по щекам веснушки, которые раньше у его матери ассоциировались с солнечным светом, что освещал далеко вперёд будущее, в котором она видела тихое семейное счастье вместе с её возлюбленным, так горячо обещавшим сделать её своей женой.
…сделал.
Сломал ей жизнь, предав, изменив, сбежав, оставив после себя лишь одно единственное осязаемое воспоминание о своём существовании – ребёнка, который в одночасье стал для неё нежеланным.
Зачем ей сын изменника? Да ещё и мага. Но об этом женщина, уверенная в том, что магия – лишь выдумка, узнать не успела.
В любом случае, мужчина будто наслал на неё страшное неизбывное проклятие, ведь сделать аборт и убить тем самым ребёнка она так и не смогла. Но каждый день видеть в чертах лица постепенно растущего мальчика человека, которого она ненавидела всем сердцем и всей душой, было для неё просто невыносимо.
Она уверилась в том, что веснушками людей одаряет не Бог, а сам Дьявол.
И поняла, что запирать Даниэля в кладовке намного легче, чем пытаться его полюбить.

***
Мальчик не понял, в какой именно момент времени он вдруг начал слышать то, что слышать не должен был.
Когда в его голове помимо его собственных мыслей и дум начал обитать… кто-то ещё? Или может в его разуме уже давно жили те, кого люди зовут, как душе угодно – от тараканов, до бесов, и лишь сейчас они решились… подать голос? 
В любом случае, с тех пор, как в его голове на фоне внутренней разбитости начали звучать хриплые и безумные голоса, до боли напоминающие демонические, пребывание Даниэля в кладовке стало ещё более невыносимым, чем было до этого. Запертый, одинокий, потерянный, он оставался один на один с ними, с теми, кто воспевал сумасшествие и танцевал в его сознании, причиняя почти физическую боль. Ужасные, дикие, необузданные бесы. 
И как бы мальчик ни закрывал уши, и как бы ни пытался заглушить их собственным криком, они не исчезали ни на минуту.
Потому что они звучали не снаружи…
А внутри его собственного медленно разрушающегося разума.
Крик помогал. Ненадолго, но заглушить их.
Но после того, как мать однажды в бешенстве плеснула на Даниэля кипятком, только ради того, чтобы тот перестал орать, ему пришлось замолчать.
И вновь удариться в слёзы от окатившей его невероятной по своей силе жестокой боли.
А голоса продолжали и продолжали говорить. И о том, насколько у них плохая мать, насколько тесно в маленькой детской голове, и как хочется заставить одноклассников почувствовать их муку, и как хочется сжечь этот дом вместе со всеми ужасными воспоминаниями, заключёнными в нём.
Ведь действительно, что им стоило…? Просто открыть газ и поджечь спичку. Но Даниэль гнал от себя эти голоса прочь, отчаянно стараясь не слушать их.
…но в конце концов, все устают бороться.
Это было лишь делом времени, когда сдастся и Даниэль. Дело времени, и настойчивости его внутренних демонов. 

***
Вы знаете, как пахнет горелое дерево?
Именно от этого запаха Даниэль однажды и очнулся в своей кладовке, сразу поняв, что что-то не так. В тесном помещении было душно, и кислорода, которого и так почти не было, не осталось совсем – его будто выкачали из закрытого со всех сторон пространства, и голоса в разуме всполошились моментально.
«Горим!»
«Мы горим!!!»
И пламя уже почти подобралось к их маленькой кладовке, грозясь пожрать и обратить в пепел.
Мальчика охватил ужас. Он не знал, что ему делать, да и что он вообще мог сделать? Он заперт в этой комнате, как зверь в клетке – не сбежать, не выйти. А Смерть тем временем уже стучится к ним в дверь, и дышит жадным огнём, желая забрать их с собой на тот свет.
Они не хотели умирать.
Ни голоса, ни Даниэль.
И движимый порывом, каким-то безумным отчаянием и ужасом, мальчик прижался к стене, крепко-крепко зажмурился, сжавшись в комочек, и взмолившись, горячо и страстно, о том, чтобы оказаться где угодно, где угодно, но только не здесь, не в этой кладовке, в которой он вот-вот погибнет.
Горячий воздух сушил слёзы, запах гари забивал ноздри, а кашель душил горло, не давая вдохнуть.
Казалось, его уже ничто не спасёт…
…именно поэтому резкое падение назад оказалось для него полнейшей неожиданностью.
Даниэль не понял, что произошло.
Только неожиданно стена позади его спины исчезла, и, выставив локти назад, он рухнул на… траву?
Трава. Земля, влажная, утром был дождь. Чистый воздух, ворвавшийся в лёгкие обжигающим потоком, заставивший закашляться с новой силой.
И там, впереди, объятый языками пламени, стоял дом. Его дом.
Место, в котором он рос долгих десять лет.
Долгих десять лет, полных страданий и боли.
Но для него, обычного беззащитного ребёнка, видеть то, как горит его дом, и слышать истошный предсмертный крик, доносящийся откуда-то из глубины горящего здания… оказалось разрушительно жестоким и диким зрелищем. 
…Даниэля нашли бьющимся в истерике.
Он даже не понимал, что смеётся и плачет одновременно.
Сорванным от долгих криков голосом, он звал ту, которую любил и ненавидел, ту, от которой он так хотел однажды увидеть нежную улыбку и услышать похвалу. Он не хотел большего, он просто желал хотя бы однажды узнать, что это значит, когда тебя любят. Но так и не узнал.
«Мама, ты бросила меня…»
К тому моменту, когда подействовало вколотое ему в руку успокоительное, он уже перестал плакать.
И лишь смех, горький и истерический, прорезал пространство вокруг, смешиваясь с треском сдающегося под натиском огня рушащегося дома.

***
Всё то, что происходило с Даниэлем после злополучного пожара, слилось для него в единую вереницу смешанной на горелых углях страшной яви и дарующих мимолётный покой снов.
Из тех нескольких лет, что юноша провёл на грани между тем миром, в котором люди живут, и тем, в котором только лишь существуют, отчётливо сохранилось лишь несколько болезненно ярких воспоминаний: белизна психиатрической лечебницы, выбелившая серость времени, проведённого в детском доме, и безумная красочность небылиц, которые Даниэль считал куда более правдивыми и настоящими, чем то, что окружало его в истинно реальном мире.
Он довольно часто попадал в больницу. По крайней мере, чаще, чем того ему хотелось бы.
В первый раз Даниэль увидел мертвенную бледность стен психиатрической лечебницы после пожара. Смена обжигающе-красного и отдающего палёным мясом на этот пронзительно белый цвет была такой резкой для него, что ещё долго мальчик пытался сломанными дрожью пальцами закрасить окружившую его со всех сторон белизну, чтобы она не резала его глаза.
Он изрисовывал стены своей палаты выданными ему красками, совершенно наплевав на листы бумаги, прилагавшиеся к ним. Он выплёскивал из своего истерзанного разума безумие кошмарных снов, начавших мучать его по ночам, желая освободить свою голову от пения больных демонов. Красил это белое-белое небо, стараясь всеми силами похоронить под буйством красок гуаши и акварели тень, которая, скалясь беззубым ртом, тянула к нему руки, желая украсть его тепло. Он не хотел становиться мертвенно холодным, как тот мальчик с широко раскрытыми стеклянными глазами, которого вынесли из соседней палаты на носилках.
Поэтому пытался всеми силами отгородить себя от этой тени.
Но краски забрали. Дядям в такой же пронзительно белой одежде не понравилось столь кощунственное отношение к чистой белизне их храма. И ещё долго потом оставленные на сгибах локтей точки от длинных и острых игл чесались и зудели, не давая спать.
Но Даниэль не сдавался. Он нашёл уголь. Стащил его из-под носа одного из детей, который сидел в уголке и постоянно просил кого-то забрать его отсюда. То ли маму, то ли смерть, мальчик не услышал, окрылённый тем, что добыл предмет, с помощью которого можно раскрасить стены. 
Чёрный на чёрном не увидишь. И под чёрным легче скрыть белый.
И воодушевлённый Даниэль выводил на побелке жирные угольные линии, складывающиеся в образы тех кошмарных существ, которых он видел в своих снах. Хотя, сам он вряд ли замечал, насколько рисунки выходят похожими на монстров из его разума, он всего лишь хотел немного покоя.
Уголь в итоге тоже забрали. А мальчика перевели в другую палату.
…оставался только пронзительно красный. Тот, что тёк по венам и напоминал ему об огне.
Он сжигал белизну вокруг, не оставляя за собой ничего, кроме пепла.
Было больно, когда похищенный из столовой осколок чашки целовал хрупкие детские руки, оставляя на побледневшей коже алые всполохи обжигающих поцелуев. Но каким насыщенным был этот красный цвет, и как красиво он ложился на стены.
Когда дяди узнали о том, что делает Даниэль, его одели в рубашку, которая держала за спиной его истерзанные руки, не позволяя больше неосознанно причинять себе вред под воздействием голосов, и последующий месяц мальчик провёл в палате, стены которой были мягкими, как облака. И такими же белыми. Как же Даниэль тогда ненавидел белый цвет. И сейчас на каком-то подсознательном уровне продолжает недолюбливать.
Второй раз он попал в психиатрическую лечебницу спустя два года после первого.
Не выдержали воспитатели детского дома, в который его определили после выписки из лечебницы. К тому времени в голове Даниэля начал твориться хаос, потому что неожиданно к итак слишком большому на одну детскую голову количеству голосов начало прибавляться ещё, и ещё, и ещё. Они нарастали постепенно: сперва один, затем два, затем три. Поначалу они росли в арифметической прогрессии, но потом резко перескочили в плоскость геометрической. Они все что-то требовали от него, но что именно, Даниэль понять просто не мог. Потому что из всей той безумной звуковой какофонии, которая разрывала его голову на части, вычленить хоть что-то членораздельное и адекватное было практически невозможно. Или он просто не желал их слушать, от того и не понимал…? 
В любом случае бессилие перед тем кошмаром, что творился в его разуме, в конце концов довело мальчика до того состояния, когда он уже готов был кидаться на любого первого встречного с мольбами о помощи. 
И ведь кинулся однажды.
Как результат – он снова оказался в уже знакомой стерильно белой обстановке.
Какое-то время Даниэль ещё продолжал бороться с безумием, поселившимся раковой опухолью внутри его головы. Пил горькие лекарства, надеясь, что это и вправду поможет ему вылечиться от голосов в голове (но те лишь смеялись громко и заливисто, веселясь с той глупой упёртости, с какой их жертва продолжала им сопротивляться), исправно ходил на терапии и сеансы к психиатру, делал всё, что говорили ему врачи и всеми силами старался не спать по ночам, чтобы только не оставаться во власти его демонов в полном одиночестве. 
Но, как было уже сказано выше, все, в конце концов, перестают бороться. А Даниэль всё ещё был ребёнком. Слабым, потерянным и абсолютно одиноким ребёнком, у которого кроме этих голосов в голове по сути никого больше и не было.
И он сдался. 
Проснулся однажды утром с чётким осознанием того, что всё, сил не осталось, он больше не может сопротивляться. С силами ушло желание бороться, а с исчезновением воли к сопротивлению пришло безразличие и пустая апатия. Пусть демоны делают, что хотят, пусть станцуют на осколках его былого здравомыслия победный ритуальный танец… 
Даниэлю уже всё равно.
Но голоса в его голове неожиданно даже как-то… утихомирились (?)
Перестали буянить и рушить его разум. Даже в голове стало поспокойнее после того, как Даниэль перестал биться со своими бесами. Но при этом ничуть не тише. Голоса всё равно требовали внимания к себе, требовали прислушаться к ним. И Даниэль, уставший от этого непрекращающегося гомона, впервые начал прислушиваться к беспокойным жителям своего разума. 
И эти демоны оказались не просто плодами возможного психического расстройства мальчика. А духами. Чьими? «Твоими, дорогой, твоими. Долго же ты нам сопротивлялся…» 
Странно было слышать от этих потусторонних существ, что Даниэль является шаманом. Причём с рождения. От кого, правда, Льюисон получил такую разрушительную для сознания способность, он не узнал точно, так как духи отвечали уклончиво, явно чего-то недоговаривая. Лишь только обмолвились однажды, что получил Даниэль этот дар (или проклятие), не от родителей, а от тех, кто уже на этой земле давно не живёт. От далёких предков. 
Но только чьих именно, отца или матери, Льюисон так и не узнал. Скорее всего, матери, не верившей рассказам своей бабушке о том, что в её роду рождались люди, которые были способны общаться с духами и соединять мир живых и мир мёртвых. 
Довольно долго Даниэлю пришлось свыкаться с наличием духов, блуждающих неясными тенями позади его спины. Но времени у него для этого было предостаточно. Ведь самое понятие времени в психиатрической лечебнице стирается, потому что каждый новый день похож на предыдущий, и будни смешиваются с выходными, становясь одной серой безликой вереницей бесконечно долгих дней взаперти собственного обезумевшего разума.
В третий раз он попал в психбольницу, когда по его вине в лесу пропали двое приютских детей. Он всего лишь хотел показать им келпи, которого Даниэль видел собственными глазами. Но в итоге те двое бесследно исчезли, а зачинщик прогулки толком и не мог сказать, куда именно.
Их нашли спустя неделю. Люди выловили их распухшие тела из близпротекающей реки.
А Даниэля вновь отправили лечиться.
На этот раз от его бесконечных выдумок о магических существах и других дивных мирах, скрывающихся как в головах людей, так и далёком пространстве всей вселенной. 
Ему не верили – ему никто никогда не верил. Даже врачи, которые своими понимающими кивками и снисходительными улыбками пытались уверить его в совершенно обратном. Но Даниэль-то видел истинную суть всего происходящего. Для подростка, в голове которого царил полнейший бардак, он был удивительно проницательным. Или может не последнюю роль сыграло воздействие духов, нашёптывающих ему о том, насколько печальными последствиями может обернуться доверие к всяким мутным личностям в белых халатах. В любом случае, докторов Даниэль слушаться перестал. 
И всё больше свой взор он начал обращать к тем, кому по воле случая пришлось вместе с ним разделить пребывание в белом доме для сумасшедших.
О, насколько дивными были те сказки, что творились в головах безнадёжно покинутых душевнобольных людей! С каким упоением они делились своими историями и удивительными рассказами, которых от нормальных людей не услышишь никогда в этой жизни. 
Ему нравились безумцы. Уже юноша, сам похож на них по типу мышления, он считал их единственными родными и близкими людьми, которые никогда не предадут и ничего не расскажут злым врачам. Пациенты психиатрической лечебницы тоже считали его своим, родным, и они любили его. Ведь он таскал им сахар и чайные пакетики из столовой под покровом ночи, каким-то непостижимым для них образом минуя всех дежурных санитаров и медсестёр (как Даниэль с трудом в такие моменты сдерживал смех, вспоминая, с какой лёгкостью он научился телепортироваься из собственной палаты в столовую и обратно), он рассказывал им феерические истории о далёких мирах, которые он мог видеть, когда во сне сознанием отделялся от тела. И ещё он показывал фокусы.
Да, ради них, ради этих несчастных всеми брошенных детей, заточённых в угловатых и полупрозрачных телах взрослых, Даниэль научился показывать фокусы.
Это было простое, незамысловатое, но такое же чудесное волшебство. Как и способность общаться с духами, как и открывшаяся в нём с возрастом возможность видеть души живых людей и их раны, как и способность перемещаться в пространстве реальном и ирреальном. Но это волшебство, в отличие от всех прочих, не было опасным. Оно не было способно причинить вред.
И Даниэль с удовольствием творил его, каким-то образом ещё и умудрившись специально для этого выклянчить у санитаров потрёпанную шляпу цилиндр.
Из-за которого пациенты нарекли Льюисона «Шляпником».
Забавная была эта кличка. Забавная и история её появления. Так назвал его один юноша, тонкий и хрупкий, как сон, с большими совиными глазами и белыми волосами. Альбинос, его звали «Белым Кроликом», потому что он постоянно таскал с собой, как священник свою библию, книгу со сказкой Кэррола «Алиса в стране чудес». А, ещё, он был таким же нервным, дёрганным и помешанным на времени, и все часы вызывали у него лютое желание расколотить их и разбить к чёртовой матери.
Он побывал на представлении Даниэля лишь однажды.
Увидел его с этой шляпой, застыл, поражённый и удивлённый донельзя, будто только что увидел призрака.
Даниэль же лишь улыбнулся непонимающе, смотря также с некоторым удивлением на альбиноса.
И долго так они стояли друг напротив друга, в полном молчании, пока неожиданно белый Кролик не забормотал хрипло:
- Есть страна, которую не отыскать на Земле, говорят, чтобы выжить там, нужно быть безумным как… - остановился, осёкся, уставившись немигающим взглядом в глаза Даниэля. - …эй, так что же общего у ворона и письменного стола? А, Шляпник?
На что юноша, спустя долгое молчание, только покачал головой, с тихим смехом произнося:
- Ни малейшего понятия.
…на следующее утро Белый Кролик исчез.
Куда – никто так и не узнал.
И лишь на своей кровати наречённый Шляпник нашёл потрёпанную книгу с почти выцветшими буквами и изображением маленькой девочки в голубом платьице, бегущей за кроликом в красном фраке. 

***
Четвёртое попадание в психиатрическую лечебницу стало для Даниэля последним.
Двадцать лет бессмысленного и слишком долгого для него существования сделали своё дело.
Он устал.
Он просто безумно и страшно устал. Жить, видя и слыша то, чего по идее он видеть-то и слышать не был должен. Кошмары в который раз обострились, но на этот раз они сделались почти невыносимыми. Изорвали в клочья разум Шляпника, сделав его похожим на блеклую тень прошлого себя. Он перестал есть, похудел, а синева под глазами превратилась в черноту.
Зачем он продолжает жить?
Почему всё ещё дышит? Зачем, на кой, он никому не нужен.
Все те пациенты, которые были рядом с ним, на его глазах ушли один за другим. Кто-то выздоровел и выписался, кто-то окончательно сошёл с ума, потерявшись в дебрях сумасшествия, а кто-то… ушёл туда, откуда не возвращаются.
Все ушли, в конце концов.
Не осталось никого, кто был ему дорог. А привязываться к кому-то ещё не было совершенно никакого желания.
…в какой именно момент времени Шляпник начал терять связь с реальностью? Когда путешествия по сказкам и другим, далёким, волшебным мирам стали для него… важнее? И когда он вдруг полностью поверил духам, шептавшим, что там, в других реальностях, ему будет лучше, чем здесь? 
Кажется, он никогда к миру людей и не был привязан.
Было лишь вопросом времени то, когда он, наконец, это осознает.
Всё чаще он начал уходить туда, за грань, где киты плавают в бесконечных звёздных пространствах под песню сирен и маленьких феечек, где солнце танцует с луной, а ты, будучи маленьким, можешь стать… всем. Небом, землёй, водой. Быть частью чего-то великого и вечного, быть частью Вселенной.
Он блуждал по снам, всё дальше и дальше уходя вглубь этих дебрей, в которые если сделаешь ещё один шаг – дорогу обратно найти уже не сможешь. Но нуждался ли в этом Даниэль?
Вряд ли.
И ведомый песнями духов и зовом магии, одним прекрасным воскресным утром в палате психиатрической лечебницы не проснулся Даниэль Льюисон.
А на периферии миров, без воспоминаний о прошлом очнулся… господин Шляпник.

***
С тех пор прошло лет семь.
Но Шляпник не следил за ходом времени, погружённый с головой в путешествия по бесконечному множеству миров. Как корабль без якорей и парусов, он мотался по океану Вселенной, едва ли осознавая, зачем он это делает. Ему пришлось заново вспоминать то, чему он самостоятельно обучался в течение первых двадцати лет своей жизни, и даже больше – познавать суть новых способностей, в нём пробудившихся. Точнее, не столько пробудившихся, сколько наконец громко заявивших о том, что они как бы уже давно очнулись и ждут, когда хозяин начнёт их использовать. 
Стихия Воздуха и первоначало Света. Которые Шляпнику пришлось изучать практически с нуля, в отличие от шаманизма и пространственной магии, воспоминания о которых вернулись к нему довольно быстро, и которые он продолжил развивать дальше по мере своих сил и возможностей. 
Узнавая что-то новое, Даниэль побывал в очень многих мирах.
И, кажется, он искал что-то… но искал так долго, что уже и забыл, а что именно он должен был найти.
Свои потерянные воспоминания, чтобы обрести самого себя?
Покинутый им дом? Или место, которое он мог бы назвать этим домом?
Шляпник не знает.
Едва помня имя, но прекрасно помня данное кем-то прозвище, он просто бродил по свету неприкаянной душой, ловя осколки чужого счастья и по чистой душевной доброте даря эти осколки тем, кому они нужнее.
И однажды это ему окупилось.
Как-то раз, в одном из миров, он встретил человека, от которого так и веяло желанием... умереть.
Эта способность тоже пришла к нему после того, как он, отколовшись от тела, ушёл бродить по мирам. Возможность улавливать чужие эмоции, чужие состояния чувств. Эмпатия.
Шляпник только спустя долгое время после её проявления понял, что накатывающие на него беспричинные радость и горе вызваны чужими эмоциями. Чувствовать то, что чувствует другой человек, так чётко, так ясно, поначалу было… ужасно. Безумно и дико.
И долго Шляпник скрывался от мест с большим скоплением людей, так как именно там он чувствовал себя хуже всего.
Освоение эмпатии давалось ему с трудом. Её познание, способность чувствовать её и понимать. Ведь чувства – это стихия намного более непредсказуемая и непонятная, чем тот же Свет и Воздух. Но Шляпник учился. Пытался.
Но всё ещё чувства других, особенно такие яркие, как отчаяние, воспринимаются им очень тяжело. 
Встреченный им в одной из таверн мира, в который он прибыл, мужчина, как раз был в отчаянии и уже готовился занести ногу для решающего шага в беззвечность.
…и влекомый чужой болью Шляпник подошёл к нему. Присел рядом. Заказал себе чашку чая заместо спиртного.
И они разговорились.
Может, нашли друг в друге понимание, может, обнаружили отголоски родной души. Но общались они довольно свободно. Мужчина рассказал о своей жизни, и Шляпник, в ответ, тоже. Точнее, он рассказал о своей амнезии, о которой он обычно не рассказывал никому.
И мужчина неожиданно задумался.
Думал он долго, и, кажется, на что-то решался.
А затем…
…как оказалось, мужчина являлся магом. Какое-то время он был обитателем академии под названием Серебряный Дракон. Правда, после череды обстоятельств, о которых мужчина Шляпнику так и не поведал, он ушёл оттуда. Но оставил у себя личный многоразовый ключ от мира академии, на тот случай, если он всё же надумает вернуться.
Видимо, так и не надумал, раз уж этот ключ был передан в руки Шляпнику.
«Ты хороший малый. Просто… тебе нужно найти себя. Найти свой дом. Может, Серебряный Дракон сможет тебе в этом помочь. Обрети своё счастье, ладно?»
Они расстались на утро. Шляпник уходил со стойким ощущением того, что возможно маг уйдёт из этого мира туда, где живут только мёртвые. Но ничего сделать он не мог, и повлиять на решение мужчины уже было невозможно. Одержимый идеей, человек не может избавиться от неё, пока не воплотит жизнь. Идея о Смерти у того мужчина была именно его одержимостью.
В любом случае, волею Судьбы Шляпнику было суждено попасть в академию Серебряный Дракон.
Что он обретёт в этом месте?
Сможет ли найти своё счастье?
Только время покажет. 
А пока что ему предстояло сперва познакомиться с Академией. И начнёт Шляпник, скорее всего, с местной библиотеки, куда он благополучно напросился работать. Просто, в преподаватели подаваться желания не было (да и Даниэль не представлял совершенно, что такого интересного и полезного он мог дать студентам), для становления медиком… ну, навыки более менее есть, но Даниэль не был уверен, что случайно чего-нибудь не намудрит при лечении своих пациентов. Мало ли, что взбредёт в голову его духам. 
Работа в библиотеке была самым оптимальным и хорошим вариантом - это тихое, спокойное и самое главное малолюдное место идеально подходило для эмпата Шляпника, ещё и повёрнутого на книгах. Ведь на их страницах хранится столько ценной информации и полезных знаний! А уж что-что, узнавать что-то новое Даниэль любил также, как и бродить по сказкам и мечтам. Поэтому, в плане выбора работы, всё было довольно-таки очевидно. Остаётся только наладить контакт с библиотечным призраком-хранителем, и дело, как говорится, в шляпе.
Прочее:

Даниэль хоть и чуть-чуть припомнил, какое имя ему дали при рождении, но при встрече с незнакомыми людьми он неизменно представляется как «Шляпник». На самом деле, для него не имеет никакой разницы то, как люди к нему обращаются: по его прозвищу, или по совершенно другому имени или кличке, придуманным не им самим, а его собеседниками. В этом плане он даёт полную свободу. Главное чтобы обращение не было обидным. А так, пожалуйста, ради Бога, зовите, как хотите.


Сыгранные ролевые: